Антон Владимирович
Карась привык удивлять резкими капризами: днём дремлет в иле, вечером выходит к краю русла, а в сумерках собирает корм под самой кромкой льда. Зима лишь усиливает переменчивость, поэтому я доверяю не суете, а циклам давления, оттенку воды и настроению стаи, которое чувствуется через кивок тоньше гусиного пера.
Выбор лунки
Даю буру пройти лет без рывка, иначе вибрация отпугнёт осторожную рыбу. Лунки сверлю пятёркой по ветру: запах прикормки распространяется естественной струёй. Беру портативный гидролот — прибор, фиксирующий плотность придонного слоя. Если цифры приближаются к 1,2 г/см³, ил чересчур взвихрен, карась там замирает. Ищу плотность 1,05–1,1 г/см³: ил рыхлый, в нём прогретые ключи. Иногда помогаю себе кондуктометрией льда, измеряя электропроводность: низкое значение указывает на пресные родники подо мной.
Снаряжение и приманки
Удильник собираю на карбоновой основе, вклеиваю бертелин — пружинку из никелида, гнущуюся без остаточной деформации. Такая вставка гасит рывок, сохраняя поводок Ø 0,06 мм. Крючок № 16 с кованым цевьём держит насадку «канди» — смесь молотого топинамбура и пшённой крупы, скатанную в микрошары диаметром 2 мм. Добавляю порцию фенхелевого масла: его аромат проникает сквозь лёд, не теряя силы даже при –25 °C. На прикормку насыпаю ферментированный жмых, вспененный сухим азотом, гранулы медленно всплывают и падают, формируя «снегопад» частиц. Карась втягивается зрелищем, а не объёмом пищи, поэтому переедания не происходит.
Техника подсечки
Кивок поднимается едва заметно, будто стрелка старого анероидного барометра. Я не бью удильником вверх: выполняю «студийный взмах» — кистью на 15 см, без плечевого рычага. Леска при этом идёт по дуге, создающей отрицательную аберрацию натяжения, и крючок входит в губу, а не в мягкое нёбо. Если лёд скрипит, пользуюсь «скользящей лункой»: расширяю нижний край ледобуром до 130 мм, вода смягчает звук, рыба продолжает клевать. На вываживании подматываю по принципу «пять тактов»: четыре оборота катушки, пауза, едва заметное опускание вершинки, ещё оборот. Карась теряет опору, всплывает боком. Сачок не применяю: рука в неопреновой перчатке входит в воду, захватывает тело у основания грудных плавников — так чешуя не травмируется, а шансы на дальнейшую жизнь рыбы сохраняются.
Зимняя стихия часто подкидывает сюрпризы: эоловый снег, глухой лёд, колебания магнитных линий. Я держу в рюкзаке оптиночувствительный турмалин. Минерал меняет оттенок под влиянием радиационных потоков, предупреждая о приближении циклона. Если кристалл темнеет, переношу снасть ближе к коряжнику: давление растёт, карась тянется к возвышениям. В оттепель кристалл светлеет — ухожу на середину плёса.
Отчаянный клёв пришёл неожиданно лишь однажды: столбик ртути упал до –38 °C, гидролот замолчал. Я применил древнерусский приём «строка»: вставил в лунку ивовый прутик, на конце которого болтался свинцовый листик. Карась стянул листик три раза подряд, и мне достались три увесистых «горбуна» весом по килограмму.
Каждая зимняя рыбалка на карася напоминает партию в багхи-чанги — корейские шахматы: открыл лунку — соперник ответил тишиной, сменил приманку — пошёл обоюдный гамбит. Побеждает терпение, точность и готовность слышатьь глухой подлёдный шёпот. Я слушаю — и ухожу со льда с горячими ладонями и лёгкой душой.