Антон Владимирович
Заклинка отошла под ночным ветром, и к рассвету плёс завертел сизые дымки. Лёд будто взял гладь в серебряный кулак, спрятав перекаты, где ещё осенью плясали верховки. Чехонь любит простор, поэтому направляюсь к середине водоёма, прямо над русловой бровкой, где остаточный поток тянет тонкую струйку кислорода.
Наступ ледовой зари
Глубиномером вымеряю ступени донного рельефа. Здесь искажающая силуэт плита льда образует своеобразный эхолокатор: легчайший стук маркерного грузика сразу откликается звоном в толще. Русло вырисовывается чётко, граница воды тянет за собой косяк серебристых «сабелек». Ставлю ветровой экран из палаточного тента, чтобы сверка лунок не распугала рыбу — чехонь пуглива, блеск льда режет ей зрение.
Напарники остаются поодаль: лишний шум в тишине морозного «минуса» звучит громче выстрела. В работу вступает эхолот-«бобслей» — малютка со скользящим датчиком. Он показывает облачко кормика на пяти метрах и небольшие пики-сигналы выше: стайка держится два метра подо льдом.
Филигрань снасти
Короткий хлыстик длиной шестьдесят сантиметров оснащён хлыстоподъёмником — микрорессорой из хронидиевой (сплав хром-ниобий) проволоки. Делаю ставку на леску 0,1 мм: струна зимы, на которой слышен даже «мокрый» шёпот рыбы. Основная роль у поводка-флюра 0,07 мм: он снимает блики, оставляя только игру насадки.
Оснастка «панель» состоит из двух микроджиг-головок по 0,3 г, смещённых на десятисантиметровых подпасках. Насадка — личинка ручейника в панцире, слегка подрезанная, чтобы выделить жёлто-оливковое нутро. Запах тонкий, но струя разносит стеариновую сладость на добрые пять метров. Чехонь тянется, будто квантерейский клинок к точильному камню.
Прикорм — «туманка». В пакет-растворяшку засыпаю смолотый циклоп, сухое молоко для шлейфа и щепотку анисовой камеди. Пакет отправляется в лунку, растворяется за минуту, оставляя нависающее облако. Тактика проста: держу приманку чуть выше этого дышащего слоя.
Техника подсечки
Клёв выражается едва заметным провисанием кивка, словно чья-то рука придержала леску. В этот миг работаю «взмывом»: лёгкий хлёст кистью, угол подъёма — сорок пять градусов. Чехонь обладает костянистой пастью, гарпунить нельзя, нужен эстреллистый (упругий) рывок. Рыба уходит по дуге, зеркалит боком, старается цепляться за нижнюю кромку льда. Глиссирую её головою вперёд, подпираю ладонью снизу — так шиповатый гребень спины не разорвёт тонкую плёнку лески.
На берегу серебро рыбы играет перламутром. Чехонь остро пахнет свежим озоном — признак правильного зимнего лова. Добыча идёт в котелок: над углями она превращается в смоляную доску с пряным вкусом, когда кожа вспухает пузырями. Снимаю филе, посыпаю колотый бархатник (чабрец-лесовик), и в воздухе витает аромат морозного олейника.
Возвращаясь к лунке, ощущаю, как мороз густеет, склеивая ресницы. Азарт разгоняет кровь, валенки громыхают по льду, и кажется, что каждое движение звучит аккордом на струне из ледяного кварца. Чехонь стучит хвостом о край санок, ухитряясь напоминать: зима держит водоём, но подо льдом жизнь звучит не тише летней грозы.