Антон Владимирович
Я поднимаюсь на замёрзшую реку в час, когда звёзды ещё спорят с розоватым горизонтом. Под сапогами поскрипывает ледяная простыня, а под ней тянется глубокий коридор, где налим держит ночную вахту. Хищник предпочитает тишину январского безветрия, поэтому первая задача — удалить лишний шум ещё на берегу.
Рельеф подо льдом
Налим придерживается русловых ступеней, старых ям, выбитых пластронами льда паводков. Для чтения рельефа я использую ручной эхолот-жестянку: грузило 120 г, шкала на шнуре через каждые полметра. Прибор примитивен, зато безмолвен. Избегают участков с ярко выраженной струёй: хищник там лишь курьер, а не житель.
Лунки бурю гирляндой, выдерживая шаг четыре метра. Первый проход — разведка. Второй — рабочий. Ледяная крошка вытаскивается черпаком-куканом (открытая ковш-петля, дающая выгребать шугу одним приёмом). На ветреной глади шум легко уносится речным эхом, поэтому вдали рыба не вздрагивает.
Снасть под глухой лёд
Моя базовая оснастка — жерлица-полусковорода. Платформа из морозоустойчивого текстолита закрывает лунку, не выдавая свету и скрипу. Сторожок — пружина из часовой бронзы, реагирующая на толчок хвоста, но не на вихри. Леска монофильная, диаметр 0,45, растяжение минимально, поэтому удар передаётся ладони без потерь.
Поводок сгибаю из струны AFW 1×7 толщиной 0,28. Крючок — «сэндвич» № 2/0: двойник плюс подвесной тройник. Такая пара удерживает и подле куканит жертву, и не пугает хищника бликом. Скользящее оливко классу «грушанка» грузит живца к самому дну, где тот шевелится, словно тлеющий фитиль.
Повадки ночного хищника
Налим активен, когда вода плотна, словно ртуть, а кислород выжат морозом. Едва наступают синие сумерки, я обходил жерлицы, прислушиваясь к хрусту пружин. Хищник берёт взвешенно: сперва примеряется, затем тянет живца на метр-два, разворачивает, заглатывает. Спешка лишь рвёт губу, поэтому даю полминуты на глоток, считая удары сердца.
Если поклёвка вялая, подсвечиваю лунку аттрактантом на базе эссенции полынного масла. Горечь травы заставляет налима думать, будто рядом с нет или минога. Пузырёк размещаю на тонкой ватной холке флакона-шпильки, окуная прямо в лунку, не распыляя аэрозоль.
Любимый живец — пескарь пастьянковый. Он стойко переносит гипоксию и продолжает вибрировать хвостом даже под столбом воды четыре-пять метров. После поимки я высаживаю пескарей в садок-канделябр: вертикальная сетка с металлическими обручами, не дающая рыбе погружаться в ил и обмораживать жабры.
Налим клюёт сериями. Первая волна — около семи вечера, вторая — ближе к полуночи. Промежуток использую на обслуживание снастей: вытаскиваю налимов, быстро забываю кукан-флюгер в обледеневший сугроб, обновляю овощный оттяжной поплавок. Температура -25 °С не прощает медлительности: жабры смерзаются с ледяной чешуёй за считанные минуты.
При вываживании действую руками, без багориков: хищник скользит, как упругий ремень. Хват за голову фиксирует пальцы под жаберной крышкой, где находится мягкая зона без костных шипов. Один резкий рывок — и рыба на снегу, укрыта мешком из брезента, чтобы кожа не обгорела от контакта с кристаллами.
Трофей свыше трёх килограммов режу на филейные пластины прямо у костра. На коже рисую сетку шурыга (тонкие ннадрезы), в швы втираю смесь соли, перца кубенского и кулинарии. Через пятнадцать минут мясо просаливается по методу сухого экстрактора: влага втягивается внутрь специями, структура вязнет, сохраняя сочность.
Печень — отдельная песня. У неё плотная зеленоватая капсула. Я выдавливаю её холодом, складывая в деревянную тарель-тацу, заливая топлёным гусиным жиром на ночь. На рассвете масса густеет, образуя паштет с йодистым привкусом — идеальный перекус после бессонной смены.
При правильном обращении налим благодарит реку свежим следам на снегу: жирное мерцание шкурки пахнет тмином и лёдянкой. Я покидаю лёд, когда марево над костром сменяется янтарным пламенем, а в котле с рыбьими позвонками булькает уха-синюха, ублажающая слух частым воркованием.