Антон ВладимировичЯ провёл три десятка зим на льду, преследуя судака от Поволжских проток до карельскихшхер. Лаконичный силуэт хищника, мерцающий в жёлтом луче фонаря, заставляет сердце работать быстрее.
Когда клюёт рассвет
Первый просвет неба над кромкой льда запускает короткий коридор активности. Температурный градиент, обозначенный термоклином на глубине шести–семи метров, выталкивает малька к свалу. Судак держится чуть ниже, будто патрулирует пограничную зону. Я прижимаюсь к льду, опуская микрокамеру, смотрю, как стая медленно перемещается вдоль русловой бровки.
Другие предпочитают частую смену лунок. Мне ближе «японская засада»: разведка семью отверстиями, после чего тихая работа мормышинговой палочкой без шума пешни. Хищник реагирует не на дробь железа, а на инфразвук приманки, распластанной в толщине воды.
Секрет эхолота
На экране Lowrance вижу гребень флуктуаций, вызванных пульсациями плавательного пузыря судака. Ловлю момент, когда полоса расслаивается — пикритовый сигнал непременно предвещает атаку. Я держу палец на кнопке «ослабить чувствительность», убирая фантомы, оставляя только стробирующие тени настоящих рыб. Такой приём гидроакустики старые финны называют «каустик-клип», а мои ученики — «чистая пластина».
Симфонический бас эхолота вступает, стоит приманке дотронуться дна. В этот миг рыболов улавливает не звук, а паузу между импульсами. Именно пауза рисует рельеф глубже, чем любая цветная шкала.
Балансир и проводка
Любимый балансир — старый Kuusamo Räsänen, перекованный под собственный рост и ветер. Лепесток хвоста укорочен на миллиметр для сдвига центра масс. При резком рывке приманка описывает спираль Фермата, создавая гипнотический шлейф. Судак втягивается в тот вихрь, словно в сизый дым костра.
Проводка двухтактная: резкий подъём на тридцать сантиметров, пауза ровно четыре счёта, затем плавное снижение до касания грунта. Почти каждый удар приходится на заключительный сантиметр падения. Объясняю ученикам: в этот миг рыба слегка сбоку, пасть приоткрыта, напор воды сводит сопротивление к нулю — кивок даже не шевелится.
Бывает, хищник капризничает, игнорируя стальной блеск. Тогда в дело идёт «карапакс» — гибридный виброхвост, залитый флуоресцентной смолой. Его хаотичная прецессия напоминает дрожание крыльев майского жука, снятого в макро кино. Достаточно четыре–пять взмахов, и дальний эхосигнал переходит в чёткую линию.
Отдельно хочу упомянуть поводки. Фторкарбон 0,33 с мягким модулем упругости снижает резонанс при поклёвке. При вываживании я часто применяю приём «торсионная букса» — рука описывает восьмёрку, переводя нагрузку с запястья на плечо, спасая тонкую вершинку от поломки.
Губы судака крепкие, похожие на роговую пластину. Крючок Owner номер шесть пронзает ткань без пробуксовки, но при резком движении рыбаса способна сорвать метал. Поэтому всегда добавляю микрожало на цевье, загибая его под углом двадцать градусов — старинный приём амстердамских угольщиков.
Смена погоды редко пугает меня. Барический скачок скорее вводит хищника в состояние, названное ихтиологами «барофазный ступор». Разбудить рыбу помогает тремолирующий шум раттлина с латунными шариками. Достаточно опустить приманку на глубину термоклина и слегка подергать, ччтобы картина эхолота превратилась в пульсирующий гротеск.
Философия судачьей охоты напоминает шахматную партию, где лёд — доска, русло — диагональ, а стайка окуня — разменная фигура. Каждое движение снасти рождает ответный ход под водой. Слышу хруст снежинок под коленями и понимаю: предельная концентрация соединяет меня с хищником тончайшей линией, толще волоса нейлона.
Когда первый удар звучит в ладонь, запускаю «афалию» — резкий подсеч без плечевого отведения. Крючок входит под острым углом, рыба идёт вверх, бурлит лунку, иду навстречу, прижимая леску к курке катушки. Водная гладь парит, как самоварный дух, а тень судака растворяется в серебряных брызгах.
Вес двадцать три сотни граммов — приятная награда. Однако главная ценность — диалог с природой. Лёд похрустывает, северное предрассветье румянит горизонт, в снаряжении слышен только мягкий шорох термобрюки. Снимаю перчатку, касаюсь холодной чешуи, отпускаю добычу в чернильную бездну.
На обратном пути складываю снасти, мысленно перекраивая следующую экспедицию. Знания собираются, как флюсы на колене кузнеца: шлак уходит, остаётся чистый металл опыта. Через неделю вновь выхожу на лёд, уводя балансир в прозрачную темень, где хищник уже готов к новой партии.