Антон Владимирович
Первый лёд ушёл четыре дня назад, и вода всё ещё хранит еловую темень. Сумерки медленно стекают с кустов, когда я ставлю складной ящик-сидушку на прибрежный уступ. Над гладью висит лёгкий пар: дыхание пруда после долгой спячки. В такие минуты слышен хруст собственного сердца — лещ любит тишину, и я отвечаю ему взаимностью.
Запах чёрной воды
Сырое марево несёт аромат прелых листьев, ламинарии и слегка железистый шлейф талой кромки. Лещ выходит к урезу не раньше, чем прогреются верхние двадцать сантиметров слоя. Я проверяю градусником-поплавком: семь градусов — пора. Ставлю лёгкий «поролончик» — кружок вспененного ПВХ, который гасит всплеск кормушки при приводнении. Мелочь не пугается, а крупный лещ замечает всплывающее облако без тревоги.
Смесь из пылящих круп
Прикормка сегодня пахнет молотым жареным льном, сухим лещовым коровяком и кориандром. Состав: 5 частей нежареной толокуши (дроблёный ячмень), 3 части пшеничных отрубей, 1 часть «сухого мела» — зоотехнической извести для вспышки мутного шлейфа. Всё просеиваю через сито-рацию, чтобы ушли комки. Влажную до состояния «снежок»: сжатый шар трещит при лёгком подбросе. Добавляю горсть дафнии — сушёного зоопланктона, редкий ингредиент, дающий сладковатый привкус, знакомый лещу с детства. Шары отправляются цепочкой от ближней кромки к 4-метровой бровке: план показа, как у сценографа.
У снасти патерностер: петля-отвод под кормушку, чуть выше — поводок 0,12 флюорокарбон, крючок №10 с длинным цевьём. Насадка сегодня двойная — бутерброд из красного мотыля и полоски червя-подлистника. Червь подрезан на два сегмента, сок тянется тонкаяой грядкой, вызывая у леща стайный зуд.
Чтение колебаний лески
Пружинистый квивертип пикера тянет партитуру поклёвок: сперва лёгкий «дых», затем кат-кат, потом уверенный подхват. Подвела одна «броуновская» поклёвка: вершинка дрогнула и застыла. Я ждал двадцать секунд, выбирая слабину пальцами. Лещ взял кормушку в рот, шурфанув жабрами и освободив крючок. Второй шанс не заставил ждать: расческа дребезга, и леска вышла на прямую. Подсечка — и в воде выворачивается стальное зеркало бока. Рыба упирается, применяя «хлыстовую» технику: короткие рывки хвостом, резкий боковой разворот. Я компенсирую амортизатором вершинки, не давая трофею уйти в прибрежный бурелом, где сухие корни осин готовы разорвать поводок.
При вываживании используют «рифленую проводку»: удилище направлено вниз, катушка отдаёт леску короткими ступенями, сглаживая резкие ходы леща. Сачок с прорезиненной сеткой входит в воду на метр раньше рыбы: так снижают шанс соскока у борта. Лещ ложится пузом на ребро и будто вздыхает — бой окончен.
На берегу он сверкает, словно подтаявший самородок. Я веду ладонью по тёплой слизи, благодарю старого знакомца и отпускаю обратно. Шлёпок хвоста разносит круги до противоположного камыша, где скрыта ещё нерассказанная история.
Пока чайник-гриндер шипит на сухих шишках, я проверяю прикормочный след: мутное облако тянется карамельно-коричневым серпантином. В нём размеренно кружат съеденные зёрна толокуши. Поплавок подмигивает алым глазком, приглашая продолжить разговор с лещом — свидетелем апрельского возрождения пруда.