Антон Владимирович
Окунь весной похож на туриста, выскочившего из зимней квартиры за витамином D. Полосатый перемещается под самой кромкой разогретой воды и хватает любую закуску, пока не успел вспомнить про осторожность. Я выбрал солнце-медовое утро, сложил ультралайтовое удилище и шагнул на песчано-гравийный мыс.
Апрельский разогрев
Берег ещё пахнет талой пылью, а вода уже шуршит, словно шёлковая занавеска. Первый заброс — и приманка летит так далеко, будто её тащит любопытный мартовский ветер. Вешаю «мясистую» нимфу из эластомера: она не рвётся даже после пятого укуса, экономит карман и время. Подсечка — и чувствую резкий толчок, как будто кто-то дёрнул телефонный провод. Окунь на крючке трепыхается, возмущённый моим вторжением в его бранч.
Снаряга без заноз
Главный секрет весеннего микроджига — тонкая шнуровая дорога. Я беру плетёнку 0,2 PE, покрытую фторкарбоновой оболочкой. Такая «змея-невидимка» скользит сквозь кольца, не собирая рыхлый ил. К поводку вяжу узел «экзекьюшн»: две восьмёрки и финишная петля. Он держит 98 % разрывной нагрузки и не распускается под серией ударов. Грузик — вольфрамовое «чибуруглино» весом 2,4 г. Оно пробивает поверхностный слой течения, при этом падает плавно, словно кофе по-турецки, оставляя шлейф, привлекающий хищника.
Чтобы не суетиться, кладу приманки в коробку-органеллу с ячейками, залитыми кукурузным маслом. Эстеровое масло не пахнет для рыбы, зато исключает микротрещины у силикона. Лайфхак из разряда «дёшево, да сердито»: после дальнего заброса приманка прослужит дольше, чем соседский банк аккаунтов в стриминговом сервисе.
Улов, шутки, тишина
На четвёртом забросе вижу «тык» — и вершинка сгибается, будто провинившийся школьник. Кручу катушку, приговаривая: «Полосатый, не строй из себя шведский стол, выбирай пальцы или хвост». Трофей выходит на поверхность, пыхтя пузырями. На берегу он выглядит, как футбольный арбитр в форме зебры. За ним подтягиваются приятели: у окуня развит стадный инстинкт, а я развил терпение — жду пять секунд после касания дна, затем тройной подброс, пауза, двойной подброс, пауза. Рыба считывает ритм, как скачущий бит в старом хип-хопе, и атакует.
Паузы между поклёвками дарят редкое беззвучие. Ливневые канавы ещё не заголосили, моторок нет, лишь журавли снуют над болотцем. Я достаю термос, пью облепиховый морс и смеюсь в пустоту: «Ну и служба — любой офис позавидует». Пластиковый стакан теряет пару капель на землю, и тут же слышу всплеск. Переливаю морс обратно, беру спиннинг, вываживаю очередного проказника.
К обеду на кукане подпрыгивает дюжина хвостов. Самый крупный потянул на 620 г — для микроджига почти баскетбольный рекорд. Принцип «поймал-отпусти» здесь не нарушен: забираю ровно столько, сколько уйдёт на жарёху в ладной чугунной сковороде.
Солнечные лучи клонятся, я сматываю шнур, бросаю взгляд на тёмную воду. С утра она казалась янтарной, теперь ближе к сажи. Перепад цвета подсказывает — пора домой: ночной холод сожмёт кромку льда у камыша, и никакая снасть не уговорит полосатого на продолжение банкета.
На обратном пути в голове вертится слово «эгофория». Рыбацкие психологи так называют состояние, когда уловистый день совпадает с душевным спокойствием. Тишина, остроумные выкрики чайки и лёгкое покалывание солёной ладони создают коктейль, который в баре не найти.
Дома окунь встречает чесночный маринад, а я встречаю диван. Хруст гранёного стакана напоминает хруст весеннего льда, ломкого, но не злого. Завтра монтирую свежий поводок и прячу колеблющиеся блёсны в подпольный ящик — до следующего апрельского смеха среди берегов, где ветру нравится рассказывать шутки, понятные рыболовам и полосатому собеседнику.