Антон Владимирович
Мои записи начинаются в конце восьмидесятых, когда водоём ещё читался по звуку весенних льдин, тогда я впервые уловил связь между длиной фотопериода и всплеском ферментации в жаберных лепестках у подуста. С тех пор блокнот рос, ветшал, пропитывался анаболиком рыбьей слизи, а сведения обрастали нюансами, достойными прописного лучника-стрингера.
Весна
Бумага не передаёт запах распотрошённого льда, но рыба ощущает разупрочнение корки давно. Как только температура плюсового слоя поднимается до 4 °C, плотва спускается в зону меторгила (переход от данного илистого горизонта к песчаному). В это время простая «болонка» с тонким флюром приносит серию уверенных поклёвок. Щука штурмует отмели во время краткой литерализации жертв: мелочь кружит у кромки, греясь в лучах, а зубатая на миг забывает осторожность. Трофей удаётся поднять на медленный «джерк» с амплитудой не шире полуметра—в холодной воде любой лишний рывок сродни фальшивой нотой в камерном зале.
У карповых главная движущая сила—подъём растворённого кислорода. Когда индикатор на портативном оксиметре показывает 6-7 мг/л, карась «распахивает» жабры так же широко, как мотыль выпрыгивает из баночки. В такие дни сработает мелкое тесто с добавкой кониферина (экстракт хвои) — аромат открывается именно при суббореальном ветре.
Лето
Жара, казалось бы, усыпляет водоём, однако поднимается мирмикобентос—коретры, личинки хирономид. На заре, до того как солнце прожжёт плёнку, лещ поднимается к самой поверхности за вылезающими бокоплавами. Широкий мах 6,3 м с обесшумленной оснасткой даёт серию подлещиков весом около килограмма. Днём игратьру задаёт ветер. При юго-западном порыве на гребне волны формируется зональный афотический клин, в его переднем крае окунь патрулирует стайкой, словно конные лучники Хубилая. Лучший приём — яркий «сплит-шот» с твистером, который не падает, а парит, повторяя движение дафний.
Карп в июльском зените уходит в термоклин с границей температур 20/17 °C, заходить к нему приходится вертикально: короткий маркерный удилищем зондирую донный рельеф, выставляю насадку на высоте ладони от дна. Кукуруза, замоченная в ксилите, светится для карпа как гексагональная луной ловушка. Подтяжка следует без резкого подрыва, словно подкрадывается степная совка.
Осень и зима
Первая пороша на берегу — знак, что судак перешёл к режиму «короткой фракции»: охота длится всего сорок-пятьдесят минут после заката. В ход идёт раттлин с контрастным «фриториумом» (светонакопительным порошком). При проводке держу приманку в слое, где эхолот рисует эхотень окуня — тот служит индикатором: как только окунёвый стай подрагивает, хищник идёт в атаку.
После ледостава кислород окончательно стабилен на отметке 8 мг/л, но органика замедляет разложение. Лещевые стаи, словно караваны, стоят над бровкой, дышат экономно. Работает лёгкая мормышка «гвоздик» с вставкой из перламутра, отсекающая подуста и синца. В феврале запускается аллопраксия (массовое участие в «метели» корма), и клёв превращается в перкуссию: поклёвки звучат в лад с сердцем.
Форелевый ручей зимой напоминает нитку ртути. Рыба держит проточники, где микроклимат поддерживает турбулентность. Стример «артридова мушка» с вплетением красного кролика провоцирует хватку даже в полдень. Медленный вываживание помогает избежать «форелевого ларингоспазма» — явления, когда рыба подпирает приманку жаберной крышкой, создавая иллюзию схода.
Последние числа марта замыкают круг. Ледяная корона рек раскалывается, вода вновь пахнет черемухой, а блокнот готов принять свежие цифры. Соль пота и рыбий жир на переплёте напоминают: сезон—лишь продолжение предыдущего, как нота тянется сквозь такт.