Антон Владимирович
Апрельский рассвет пахнет талым снегом и прошлогодним камышом. Я шагаю по пружинистой кромке болота, сапоги хлюпают, под пяткой поскрипывает ледяная крошка. Карась уже прислушивается к данным вибрациям: он уважает тишину, прищуренный солнечный луч и редкое тепло плёса. Рядом идёт местный мужик, громыхает ведром, на лице уверенность человека, который не собирается возвращаться без хвоста удачи.
На такую воду я смотрю глазами пернатого хищника: ищу косу, где прошлогодний рогоз оттопырился над гладью, а глубина едва ли по колено. Чёрная глина здесь глотнула солнце, согрелась быстрее бухты, и именно сюда ближе к полудню втягивается карась. Громкий плеск весла прогонит его в тень, а вот с берега, без лишних движений, берёт крупный самец.
Где прячется жирок
Карась в апреле любит две вещи: мягкий ил с бескислородными пузырями и тонкую плёночку тепла у самого дна. Температура воды поднимается на пару делений, однако для рыбьих жабр такого импульса хватает, чтобы покинуть зимовальную яму. Я протягиваю ладонь к воде и понимаю, что рука мерзнет медленнее, чем час назад. Проверенный сигнал: пора раскладывать снасть.
Для тихой карасёвой охоты беру штекерный фидер трёхметрового класса Light, тест 30 граммов. Протяжённый шест в таких условиях избыточен: прибрежная полоса обогащена кислородом и кормом, дальний заброс теряет смысл. Катушка — старая «Ryobi Zauber» с передаточным 5,1:1, шнур 0,08 «восьмишлейф», абразивные способности льда ему не страшны.
Снасточка без лишних кнопок
Оснастка простая, как весенний плуг: скользящий груз-бочка 8 граммов, шарнирная петля и поводок 0,12 фтора с риноптеригийным крючком №14 — он отполирован до зеркала, жало загнуто внутрь под углом 7°. Риноптеригийная заточка стесняет потери при сходе, ведь карась в апреле цепляется пассивно, часто за край губы. Колокольчик я не ставлю, сигнала поклёвки достаточно в треморе вершинки.
Насадка утром капризная. Я принес черного мотылька, но страх холодной воды часто выбивает из карася охоту к классике. Потому готовлю «бутерброд»: половинка опарыша, пружинка из теста на пшённом отваре и одна искорка люминесцентного бисера на цевье. Бисер даёт отблеск, сравнимый с микрофонариком, другого раздражителя не нужно.
Прикормка на дрейфе
Смесь замешиваю ещё дома: жмых, молотый горох, сухая анисная пыль. На водоёме добавляю талую воду и щепотку болотного ила — запах сапропеля собирает рыбу быстрее всякой мелассы. Шары леплю рыхлые, рыжеватые, размером с мандарин. Лёгкий встречный бриз сдвигает муть вдоль берега и создаёт кормовую дорожку, вдоль которой карась вальсирует, втягиваясь в кольцо аромата.
Пока смесь работает, я занимаюсь огнём. В низине прячу примятый котелок, туда летит сухая ргановская лоза — она горит горячо, без дыма. Тень от кустов держит жар, и руки быстро приходят в чувство. Мужик в сапогах сворачивает пальцы в жест «поддай», протягиваю ему кружку облепихового взвара: согреваться алкоголем на льющемся весеннем ветру — прямой путь к переохлаждению.
Первую чувствительную поклёвку фиксируют в 10:17. Вершинка кивнула дважды, я выждал, подтянул — свинцовый толчок, и со дна поднимается бронзовый бок. Карась идёт тяжело, словно тянет за собой целый апрель. Мужик режет взглядом гладь и уже снимает рукавицы, в его ведре пока пусто. С третьим, уже киношным экземпляром, он сдаётся и просит мою прикормку. Делюсь.
К полудню клев затих: солнце ушло за облако, вода схватилась пепельной рябью. Я отщёлкиваю оснастку, высушиваю шнур, складываю удилище в прорезиненный чехол. Три карася на кукане блестят, как отполированный латунный самовар. Весна подарила щедрый час, утеплённые сапоги и грамотно подобранный участок удержали меня в строю. Удача снова поймана за хвост — значит, следующий рассвет проведу здесь же.