Антон Владимирович
Прибывая на Кюрасао, я сразу ощущаю вкус соли, впитавшийся в каждую складку известняковых обрывов. Лёгкий пассат шуршит в снастях, словно предвкушая бросок джиг-приманки. Остров рождает у рыбака и охотника особый ритм: восход — время штилевых окон, закат — час трофейного шот-траппа.
Скумбрия-король уходит стайно, откалиброванный радар дробит дисплей сигналами, а в голове рождается расчёт дрейфа. Я выбираю воблер с узкой килеватой спинкой, окрашенной под местного баллипка (juvenile great barracuda). Укус баллипка для акулы — звоночек, для меня — надёжный маркер присутствия хищника.
Глубинный горизонт
В девяти кабельтовых от Виллемстада начинается обрыв, на гэмплатере (bathymetric plotter) читается чёрная бездна. Туда ложится банник-рип (глубинная снасть с четырьмя поводками), на которую я сажаю летучих рыб, подсвеченных люм-шарами. Первый выход всегда резкий: wahoo рвёт флюрокарбон словно бумагу, каретка катушки визжит, мне остаётся лишь держать угол удилища.
Сезон август-сентябрь приносит ветровую волну ниже трёх футов, именно тогда детальное (скрупулёзное) чтение барограммы спасает трофей. Перепад давления в два гектопаскаля за сутки поднимает питомский келт — батон из изогнутого свинца, облитого тигровой смолой. Цвет «ламинария» здесь безошибочно собирает жёлтого тунца весом свыше сорока килограммов.
Когда течения сходятся, на поверхности образуется нейлоновый мусорный плот. Под ним прячется дорадо. Я использую шорк-линь — плавающий шнур, сплетённый из ариамидного волокна. Он выдерживает резкие рывки, не растягиваясь ни на миллиметр, дарья органичную связь с добычей.
Мангровый лабиринт
Переходим к внутренним заливам. Мангры вокруг Spaanse Water глотают килёк без единого всплеска, однако тихий шаг по колени в иле раскрывает секреты. В полутьме щёлкают раки-колготки. Их стук сигналит гребню прилива. Я ставлю микроджиг на крючке #2/0, подбираю крошечную свинцово-оловянную голову, мимикрирующую под амфиподу (морской бокоплав).
Через семь забросов в руках бьётся snook. Кулачковый хрящ в его челюсти просит уверенного засечения. Либо рыба прячется в воздушных корнях ризофор, ломая поводок о пневматофорные шипы. Работа удилищем напоминает балет: лишний градус убивает проводку.
В этих же манграх я охочусь на красного мангрового краба. Туземцы зовут его «jandja». Недостаточно просто посадить куриную кость. Я собираю стэндинг-трап — ловушку из ротангового побега, обёрнутую латунной проволокой. Латунь не окисляется, оставляя аромат наживки чистым.
Сухой карабинеров берег
С контрастом морской глади спорит пустынное плато вдоль Shate Boka. В зарослях столетников шуршит зелёная игуана. Локальный регламент предоставляет лицензию на её добычу стрелковому луку. Карабинер здесь неуместен: известняковая крошка рикошетирует, рискуя травмировать фрегатов, патрулирующих небо. Я беру арбалет с тягой в восемьдесят фунтов, карбоновые стрелы, снабжённые резьбовым наконечником «jag-split», раскрывающимся в теле рептилии.
Мясо игуаны богато миоглобином, поэтому обескровливание проводится немедленно. Шкура опускается в известь, затем служит сырьём для drum-воблеров, после огнеполировки она получает прочный глянец, отражающий ультрафиолет — козырь при ловли каранкса.
Сухой берег дарит ещё одного зверя — troupial. Птица не относится к охотничьим объектам, однако её песня открывает перемену ветра. Если куплет звучит тише, мой компас показывает рост южного порыва: простой биоакустический барометр, предлагающий время сматывать спиннинг.
Островный календарь строит ритм без выходных: луна, давление, пассат. Успех приходит тем, кто считывает эти сигналы, словно нотный стан. Каждый трофей выступает аккордом, оставляющим гармонию в памяти и на разделочном столе.