Антон Владимирович
Оттепельные россыпи инея ещё висят на прибрежных осоках, а я уже ступаю на младенческий нас, проверяя его жилавост остриём буровой ручки. Первый выдох льда приносит электрический треск: так пробуждается сезон зубастой хищницы.
Первый лёд
Толщина в ладонь держит мой вес без дрожи, хотя под подошвами звучит тихий клавесин. Щука в эти дни черкает плавниками кромку водорослей, поджимая лениво дрожащую плотвицу. Вода прозрачна, свет проникает глубоко, и хищница берет выше обычного — в полутора-двух метрах от кромки льда. Жор вспыхивает импульсами: вспрыснула заря — сработала жерлица, стянулся сумеречный саван — живец исчезает в пасти.
Снасть и приманка
В руках — короткий балансирный прутик, графеновый хлыстик длиной пятьдесят сантиметров. Катушка — «морозовка» с тефлоновым барабаном, где намотан шнур PE 0.15, поверх — полуметровый флюороспектр диаметром 0.5. Ставлю «шведку» от Sandgrävare, расцветку под стерлядь: кислотная спинка, жемчужный бок, алый поцелуй у жаберной крышки. В пасмурье выручает акустический виб-джерк — пузатый воблер, издающий низкий гул, называемый у нас «базальтовый гудок». Жерличные оснастки держу на леске 0.32, тройник №6, стальное поводковое волокно 20 см. Живец — йоржик-колючка: у него прочный скелет, хищница засасывает жертву глубже, и засечка выходит чистой.
Тактика на льду
Расставляю пять жерлиц дугой вдоль подводной бровки. Лунки сверлю шнеком «Тайга-140» — калёная сталь входит как нож в марципан, шум короткий, щука не вспугивается. Каждые двадцать минут переставляю угол дуги: хищница патрулирует тропу, а я перемещаюсь наперерез. Балансиром облвливаю шахматные клетки между флагами, считая взмахи: три резких, пауза пять секунд, плавный подъём с дрожью на кончике хлыста. Поклёвка звучит в пальцах как удар разрядника — отдаёт металлом.
Холодный ветер выбивает слёзы из глаз, но на льду слышен даже лепет флажка. Подсечка — кистевая, без размаха: хищница цепка, губы костисты, избыточная амплитуда рвёт тройник из пасти. После подсечки опускаю удилище к лунке, давая шнуру пробуксовку, чтобы рыба не выворачивала крюк. Выхаживаю, руководствуясь эхолотной картиной: если курс идёт к коряжнику, притормаживаю, а когда щука уходит в чистую воду, позволяю ей семь-восемь метров побега.
Трофей у уреза льда выворачивает голову вовнутрь лунки, тут пригождается багорик-«кафтанка», где жало отогнуто под сорок пять градусов и затачивается до зеркала. Рыба входит в холстину руки, и холод мгновенно уходит, устилая ладонь огнём.
Случается вялый клёв — каприз «барматухи» (затянутое небо при западном фронте). Тогда перевожу поиск на места с обратным током у выходов родников. Мелкий термоклин привлекает плотву, а щука придерживается рядом, будто сторож на башне. Для таких точек держу особо тихий поводок «вьюн-флекс» из нихромовой нити: он гибок, не звонит на морозе.
Февраль приносит «зыбун» — рыхлую шугу под слоем льда. Бур режет эту кашу с хрипом «эрлинга» (ледяная стружка, что скрипит как сухой снег). В этот период щука ложится на дно, и работа идёт вертикальной блесной «торк» (узкая пластина с изгибом 12°). Играют пятью короткими качками, словно заводят пружинный метроном. Клевки редко ошибаются: сначала лёгкий толчок, затем увесистаяя тяга, будто рука окунулась в медовый сироп.
Стужа стискивает дыхание, пальцы поют иглой, но сердце под ватником бьётся как огромный колокол. Ловля щуки в период ледостава дарит странную алхимию: поверх белой пустыни высекаешь искры жизни, и каждая рыба — как печать архетипа, поднятого из глубоких свитков воды.