Антон Владимирович
Я люблю январский рассвет, когда ледяная крошка скрипит под комбинезоном, а дыхание рисует облака поверх замерзшей реки. Зимняя рыбалка для меня — алхимия терпения, акустики и точной математики глубин.
Выбираю участок с чередованием лещевых блюдец и коряжистых бровок. Эхолот на морозе капризничает, поэтому держу в кармане старую маркировочную верёвку с узлами через метр: опускаю груз, считываю рельеф пальцами.
Тонкий звон льда
Перед первым бурением слушаю поверхность: лёгкий удар сапога, короткое эхо и характерный металлический отзвук сообщают о прочности. Если же слышу глухой «бубен», разворачиваюсь — снег там скрывает наледь. Работает правило трёх: толщина минимум семь сантиметров для одиночной ходьбы, девять — для группы, двенадцать — для мотосаней.
Какими бы были цифры, ледоруб-зонд в руке даёт уверенность лучше любого графика. Кстати, рыболовы редко упоминают «шугодроб» — стальную петлю с зубцами, рассекающую кромку шуги под ногами. Инструмент родом из северных артельных керновок, мешает засыпанию лунок снегом при оттепели.
Снасти без компромиссов
Моя удочка весит меньше пятидесяти граммов. Хлыстик из карбона Toray, сторожок из лавсана толщиной волоса. Леску диаметром 0,06 мм пропитываю «браконклеем» — старым рецептом клеевой смеси гуммиарабика и борного спирта: после вымораживания она покрывается незримой плёнкой, снимающей память витков.
Среди мормышек обычно живёт «капля с отклонением» — асимметричная вольфрамовая головка, смещённая к ушку. При вертикальной игре приманка описывает под водой фигуру Лемниската Бернулли, вызывая у плотвы заинтересованный подход. Для судака держу балансир «стриммер-тянущееся» собственной пайки: внутри пустотелый канал, через который проходит тончайший шнур, соединённый с хвостовой лопастью. При рывке лопасть сгибается, создавая кавитационный след.
Крючки гнутся на морозе быстрее. Перед выходом накаливаю цевьё до вишнёвого цвета, охлаждают в масле. Такая отпускная термообработка оставляет вязкость, нужную при низких температурах, и убирает хрупкость.
Тактика на белом поле
Лунки сверлю шахматной: три на три, шаг десять метров. После бурения сразу прикрываю лунку цельным снежным «шлемом» — куполом, задерживающим свет. Рыба реагирует даже на лунный отражённый ореол, и лишняя яркость пугает стаю.
Закорм идёт порционным «хлопком». Мету в воду поршневой кормушкой «пневмат» — цилиндр с пружиной, отстреливающий мотыль на заданной глубине. Этот аппарат оценят любители блёсны, но его родина спортивные карповые сектора. В комплект добавляю щепоть «фенугрекового крахмала» — молотого пажитника, усиливающего шлейф корма за счёт эфирных масел.
Поклёвка зимой напоминает тактильный код Морзе: секундная тяжесть, едва видимый прогиб кивка. Я отвечаю короткой подсечкой кисти. Сопротивление рыбы подо льдом лишено резких свечек, но лещ способен разворачивать голову поперёк лунки. Помогает «строп-шнур» — по сути страховочная петля из паракорда, которую завожу под жабры, когда трофей уже в полынье.
После каждой пятидесятой лунки я грею пальцы на спиртовой грелке «Наальд» (голландская модель 1913 года). Её фитиль изготовлен из эспарцетового волокна, горение почти бездымное, поэтому запаху не удаётся напитаться одежда.
От обморожения спасают краги из оленьей камуси и импровизированный «хелоксект» — тонкая алюминиевая фольга, вклеенная внутрь бушлата. Отражённое тепло добавляет три-четыре градуса к микроклимату под курткой и удерживает сухой слой воздуха.
Завершаю день проверкой черпаком последней лунки. Если шуга тянется вязкой плёнкой, значит течения усилились и гидрологический режим сменится. Завтра перемещусь вверх по яру, ближе к перекатам.
В мороз ночное небо кажется стерильным, а во льду хранятся звуки прошедшего дня: шорох отвёртки, стук багра, всплеск ряпушки. Я храню их память, потому что зимняя рыбалка — личный дневник, написанный льдом, ветром и тихим командорским колоколом в груди.