Антон ВладимировичРанним июньским рассветом я стою на глинистой кромке Астровлянки. Вода парит, стайки быстрой рыбы хлещут под нависающими ивами. Серебро на боках выдаёт ельца — проворного обитателя хода среднего течения. За три десятка сезонов я изучил его, словно соседского подростка: вспыльчив, любопытен, любит перекаты с мозаикой света и тени.
У него вытянутый профиль, на покровах — густая россыпь циклоповых чешуек: край каждой переливается синим сполохом, будто горлышко бутылки под лампой. Нижняя челюсть выступает, образуя миниатюрный пикинер. При подъёме спинного плавника видно рубиновую кайму — лихой флажок, по которому я отличаю молодь от уклейки.
Летний ход
Июльский напор тёплого ветра разгоняет насекомых прямо к воде, и елец поднимается в поверхностный слой. Он хватает корм в яростной щелчковой манере — звук похож на поцелуй. Я беру удочку-тензу: укороченный мах длиной ровно шесть локтей, без колец. Леска 0,08, поводок корвидоновый*, корвидон — армированный фторкапрон, гибкий, но твёрдый к зубам щуки. Поплавок калмыцкой школы — веретено из бальсы с грифельным килем, грузоподъёмность одна дробинка №7. Насадка — личинка стрекозы, местные зовут её «дьякон». Движение приманки удерживаю в границах струи, пользуясь приёмом «клин»: леска слегка перекрывает переднюю кромку поплавка, создавая микрозадержку, и тонизированные ельчи прыгают на крючок, будто мальчишки к яблокам через забор.
К часу дня клев иссякает, рыба уходит под свод водорослей, образуя терминальные полости, рыболовы называют их «зелёные гроты». В это время я меняю тактику: ставлю микроджиг 1,3 г на шнуре 0,1 PE, проводка токовая, без твича. Захват следует у дна, бланк реагирует сухим звонком, словно карманный хронометр. На лёгком фрикционе елец ведёт себя бойко, страстно кружит вокруг собственной оси — приём «турбина».
Осенний жор
Сентябрь приносит коричневую акварель листвы. Температура падает, зоопланктон редеет. Елец смещается к прирусловым корытам. Я беру мормышечную снасть, русский аналог тенкара, но с жёстким комлевым коленом. Крючок №18, точёный из ванта. Прикорм — крошево из сухой глины и опараша, подкрашенное кармином, создаёт багровый шлейф. Рыба быстро сбивается в продолговатый косяк, шумит, словно пульс наперегонки со штормом. В этот период особи достигают кондиции: плотное, холодное тело напоминает кинжал, вынутый из ножен.
Сопротивление осеннего ельца точечное. Он стартует под срыв, тут же меняет вектор — приём «сколецование». При вываживании использую мягкие колебания вершинки, стальные движения рвут тонкий рот. Сигнальный термин «орчун» описывает хруст, раздающийся при обрыве ротного устья — звук понятен тому, кто держал рыбу на пределе прочности.
Зимняя тишина
В глухозимье я спускаюсь к заиндевелой лунке ещё до рассвета. Под пледом елец собирается в ярусные стоянки. Леска монофил 0,06, кивок лавсановый, но с цитриновой вставкой для контраста. Насадка — красный мотыль, нанизанный «веером». Поклёвка едва заметна: кивок вспухает на полмиллиметра, словно муха толкнула шёлковую дверь. Подсечка кистевая, без размашистых жестов — толща воды вязкая, как мёд из сот, грубое движение образует каверны, пугая стайку. Ледяной елец пахнет огурцом и ручейником, мясо хрустит во время чумыистоки в сугробе.
Филе использую для строганины, хоть гурманы обожают сушку в в ельнике. Кожу снимают чулком, плавники отправляю на уху: в отвар уходит янтарный аромат. Работа с ельцом напоминает настройку старого ружья — каждая мелочь ведёт к меткому выстрелу из недр воды.
*Корвидон — редкий поводковый материал на основе фторкапрона со стеклонитевым армированием.