Антон Владимирович
Весенние ручьи гонят мутноватую воду, щучьи глаза вспыхивают алым гнилом в свете пасмурного рассвета, в такие часы я закрываю крышку ящика, проверяю заточку тройников и ухожу по тающему льду к первым проталинам.
Фотопериод удлинился, температура покачнулась выше четырёх градусов, кровеносная система хищницы получает гормональный всплеск, что выливается в жадное хватание всего движущегося. У берега кипит малая рыбёшка, сверху кружат кроншнепы, снизу рвутся пузатые «крокодилы».
Пик жора
На севере средней полосы кульминация жора укладывается между двадцатым марта и десятой датой апреля, когда уровень паводка держится в середине шкалы лимниграфа. Южнее миграция смещается к последней декаде февраля. Дата луны влияет слабее, чем прогрев полуметрового слоя: пять градусов — рубильник, шесть — турбонаддув. Дикий участок русла звучит, словно барабан: чешуйчатые барабаны звенят по подводным корягам, хищница мечется вдоль кромки, поднимаясь к самому линку.
Ключевые места
Пока песок ещё холодный, выбираю карманные заливы, прикрытые прошлогодним тростником. В начале паводка щука предпочитает участки с обратным течением: старицы, ямочные развороты, прирусловые карнизы. Вторая стадия жора проходит на затопленных лугах, где вода образует «окна» между кочками. Шнур на таких угодьях ложится дугой, словно скифский лук, поклёвка ощущается ударом молота в запястье. На больших реках рабочей точкой станет слияние поверхностного притока с основным руслом: мутный язык несёт пахучий ил, привлекая уклейку, за ней подтягивается «щучья кавалерия». Пробиваю коряги степенным джигом, капля свинца скатывается по корням, блесна шумит, как маракас.
Оттепель открывает шлюзы водохранилищ. Смотрю на анемометр: ветер юго-западного квадранта разгоняет тёплую воду к подветренному берегу, там формируется термальный клин, и хищница выстраивается цепочкой вдоль бровки. На озёрах с диабазовым дном использую дальний заброс через «стаканы» – округлые чаши, вымытые ключами. На реке Молога мне встретился редкий «слайсер» — режим течения, когда поверхностный поток уходит вправо, глубинный — влево, всплеск жора там длился всего сорок минут, зато каждая поклёвка приносила трофей свыше пяти кило.
Приманка и проводка
Весенний рацион хищницы липнет к конусу челюсти: она заглатывает широкие объекты, экономя усилия. Подхожу с суспендерами 110–130 мм, оснащёнными голографическим «харфиш-глазом», вызывающим латеральную линию с дистанции семи метров. В пасмурь использую матовый jerk с плавающим акустическим шаром, в лучах зари — блесну из пологнанского мельхиора, отливающую цветом лунного камня. Проводка ступенчатая: два энергичных твича, пауза три секунды, затем планирующий срыв, напоминающий панический рывок подраненной плотвы. Щучья пасть хлопает, словно дверца сейфа, фрикцион визжит, как звонница.
На мелководье работаю колеблющейся «свирелью» — узкой лепестковой блесной c коэффициентом подъёма 0,42. Забрасываю выше по ветру, позволяя приманке подыгрывать тангенциальному потоку. При облове берёзовых коряжников перехожу на живучий «неколлек» — офсетный крючок с трубчатым антипосадом, утяжелённым вольфрамом. Такая система проходит через «скелет» дерева без зацепов, сохраняя чистоту крючка для подсечки.
Вываживание держу в силовом режиме, без перчаток, чувствую пульсацию суставами. Подсачек готов раньше касания рыбы поверхностью: щука часто рвётся в последний миг, разворачиваясь хвостом, словно пропеллер гидроплана. Смена угла подтяга гасит рывок. Глянцевый трофей ложится на мерную линейку, жабры дышат, будто кузнечные меха.
Когда утренний иней сменяется серебристой дымкой, я сворачиваю снасть и отмечаю в журнале: давление 748 мм, облачность восемь десятых, улов четыре особи суммарным весом девять кило. Новый виток жара начнётся через двенадцать часов, и река вновь раскроет свои скрытые трюмы трофеев.