Антон Владимирович
Проверяю зиму долгим взглядом на плёс. Синий наст шумит, словно стеклянная гармошка, а под ним течёт жизнь, скрытая зеркалом льда. Для прохода к заветной точке использую «шуглометр» — палку с кольцами, которой определяется толщина шуги, рыхлой водно-ледяной взвеси. Лёд звонкий, шуглометр проваливается всего на ладонь — ходить безопасно.
Лёд как сцена
Выбирают участки с перепадами глубин. Здесь коряги образуют «морильник» — место, где течение слабее, а кислород расходуется неспешно. В такой чаше окунь держится стаей, движется поступательно, будто трамвай по скрытому маршруту. Маркирую точку буранным флажком, чтобы не потерять ориентир среди снежных рубцов.
Сверлю шнеком «Тунгус-100» двойного шага: первый виток даёт направление, второй расширяет ствол лунки. Стружка летит фонтаном, пахнет стеклом и свежестью. На шнек надеваю кольцо-ограничитель, чтобы не потревожить донный ил. Лунка открыта — сразу вычищаю кромки черпаком-«половатником», изготовленным из листовой латуни, тонкая кромка не крошит ледяную стенку.
Тонкая снасть — как почерк хирурга. Леска 0,06 мм «флюорикарбон» почти невидима. Кивок из лавсана настроен так, что замирает при падении мормышки, но дрожит от малейшего касания. Использую «гвоздешарик» оттенка старой бронзы, внутри капсула с вольфрамовой дробинкой. Металл резонирует с водой, создавая звук, схожий с потрескиванием льдин.
Штрих-мормышечник и балансирщик
Первым в дело вступает мормышка. Опускаю её ступенями: три коротких подброса, пауза три секунды, длинный протяжный взмах. Поклёвка выражается не внезапным рывком, а легчайшей отдачей. Кивок едва отходилит назад — рыба берёт наживку пассивно. Подсекаю кистью, без амплитуды. На крючке подлёдный ёрш, но через минуту идёт полосатый хищник. Окунь пульсирует золотой лентой под слоем льда, будто лампада в морозной капелле.
После рассветной активности перехожу на балансир «корюшка-мини» длиной 30 мм. Игру задаю медленным качанием, угол атаки максимальный двадцать градусов. В такой манере балансир рисует подо льдом траекторию «восьмёрка с уклоном», чем раздражает щуку. На втором проходе слышу хруст лески в кольцах, кивок пружинит, щука заводит под лёд, пытаясь уйти в корягу. Пользуюсь багориком-«тельфером» с плавающей ручкой, чтобы не уронить инструмент в воду. Поводок из титановой струны сечёт хищницу надёжно.
Смена погоды читается без барометра. Под берегом снег забирает серебристый оттенок, возникает «пурговик» — туман из ледяной пыли. В такие часы рыба замирает. Перехожу на пассивный метод: ставлю поставушки. Оснастка проста: груз-«чебурашка» 12 г, поводок 20 см, крючок №8, живец–пескарь. Кормушку наполняю рубленым мотылём, добавляю порошок «сухая меласса» — аромат подо льдом распространяется, словно шлейф кадила в храме тихих глубин.
Безопасность выше трофея. Ледобур служит щупом, каждые пять шагов делаю пробное отверстие. На груди висит «хрипун» — свисток, который работает даже при минус тридцати. В кармане карманный «пирапрям» — детонатор пиротаблетки, способный прожечь лунку, если нужно быстро выбраться. Такие редкие устройства пришли из северных экспедиций.
Когда сумерки сливаются с дымкой из дыхания, закрываю рабочие лунки хлопьями снега. На морозе снег спекается, образуяазуя крышку, которая сохранит кислород и не оставит открытых промоин, опасных для зверя. Ухожу по тропе из собственных следов, оставляя за спиной шуршащий концерт льда.
Рыбалка зимой спокойна и строга. Тишина играет роль дирижёра, снасть — инструмента, рыболов — солиста, а подлёдная фауна слушает каждую ноту. В такие дни ловля превращается в диалог, где слово даётся тем, кто умеет слушать ледяное дыхание реки.