Антон Владимирович
Январская ночь, треск льда, огонёк фонаря смешивается с дыханием пара. Бёрда — старинное имя налима — ждёт подо льдом, будто колокольный язык, откликающийся на первый звон приманки. Ледобур поёт, луна раскрывает чёрную глубину, и всё пространство вокруг сужается до одной точки.
Бёрда держится там, где течение сталкивается с тихой ямой. Этому ночному хищнику свойственна сциафилия — тяга к тени, поэтому гашу фонарик сразу после установки жерлиц. Печёночный запах налим улавливает с четырёх-пяти метров благодаря гипертрофированным хеморецепторам. Такое пространство в рыбацкой речи зовётся «нюховым полем».
Зимний жор налима
Подо льдом использую «стукалку» — тяжёлую медную ложку с припаянным тройником. Ритм: три быстрых тычка о дно, пауза, медленное поднятие на ладонь. Корка ила разрушается, взвесь поднимается, звуковая волна проходит вдоль русла — и внезапно грузное подёргивание, будто кто-то дёрнул за верёвку церковный колокол. Хлыстик удильника из стеклопластика, рукоять утеплена войлоком: пальцы остаются чувствительными при минус двадцати. Леска 0,35, поводок из флюорокарбона излишний, налим не пугается блеска. В болотных притоках нажива «флажок» — кожица ерша, досуха подсушенная над печкой. Аромат жога действует провокационно.
Клев активизируется на заре и к полуночи. При сильной луне поклёвки редеют, зеркало льда пропускает лишние люксы. Чтобы отвадить ерша и окуня, заранее бросаю в лунку кусок замороженной печёночной смеси: плотный ком падает на дно и медленно источает аромат.
Летний поиск
Июльским вечером, когда вода остывает после грозы, беру короткий спиннинг с тестомтом до восемнадцати граммов и иду к участку, где русло образует «рифель» — цепочку микроборозд на глиняном дне. Днём бёрда прячется под корягами, ночью выходит к перекату за усачом. Ловлю в полной тьме, ориентируясь на фосфорный кончик вершинки. Джиг-головки с твистерами, пропитанными печени трески, идут ступенчатой проводкой: касание дна, подъём на двадцать сантиметров, пауза семь секунд. На поклёвке бланк превращается в лук, стрелу которого держу ладонью.
Летний налим привередлив к температуре: при восемнадцати градусах его метаболизм замедляется, поэтому жду похолодания до пятнадцати. Биоритм резко активизируется — будто щёлкнула невидимая муфта. Филе плотвы, обмазанное ферментированной соей, держится на офсетнике прочнее, чем черви, и приносит уверенные удары.
Осенний откат
Сентябрьские туманы пахнут глиной и листьями. Рыба в этот период возвращается к глубине после летнего вояжа. Днём подготавливаю донки с грузами «подкова» — изогнутый свинец ложится на камни и держится без якорных усиков. Наживу режу широкими брусочками, оставляю кожу: она не размягчается. Через час после заката береговую линию укрывает чернота, а колокольчики на вершинах спиннингов звенят, словно стайка медных лемуров.
Налим сопротивляется рывками, в которых чувствуется тяжесть холодного металла. Подсачек использую с силиконовой сеткой: жаберные шипы не цепляются. Пойманную рыбу сразу укладываю в брезентовый мешок, присыпаю мокрым мхом — печень останется хрусткой, мясо сохранит белизну.
Когда шнур скользит вдоль пальцев, а фонарь выхватывает бронзовый мрамор боков, понимаю: ради таких минут человекк пьёт сырой ветер кварталами, слушает речную ночь и ждёт новый звон в темноте.