Антон Владимирович
Первый ровный лёд тянет на ночную акваторию, где мой поводочник тонет под звездной коркой. Налим оживает в темноте, словно ноздреватый валун, и подаёт сигналы лишь едва ощутимой пульсацией лески.
Зимний инстинкт налима
Жир на печени у данного трескового собрата регенерирует в минимальный световой день, поэтому хищник проглатывает рачков и ёршей даже при ‑20 °C. Холод не тормозит его метаболизм: температура тела совпадает с водой, следовательно шум и вибрация ледобура не пугают зверя.
Выбор акватории
Ищу старые русловые борозды, выходы из плиоценовых ям, участки с песчано-илистым дном, где перед рассветом курсируют стаи ерша. Дистанцию до берега просчитываю простым спиртовым методом: 30-метровый репер из репшнура фиксируется колышками, и каждые пять метров сверлю контрольную лунку. Старый лимноскоп (конусовидное зеркало для подлёдного осмотра) показывает структуру дна без электроники. Термоклин просматриваю эхолотом, хотя нередко достаточно подлёдной струи, ощутимой ладонью.
Тактика ночи
Глухая тьма создает акустический колодец. Шуршащая стружка ледобура базальтом эхом разносится под крышкой льда и притягивает храповый лай налимьих жабр. Я выставляю пять донок-саморазрядок с сенсорным сторожком. Сигнализатор построен на пьезоэлектрической пластине из ниобата лития: при кивке лески он пищит не громче комара, зато не будит соседей.
Леска 0,35-0,40 моно, без поводка: налим слюной слизывает краску, крещенские зубы не перетирают нейлон. Крючок бечёвочного типа номер 6-7 по отечественной нумерации ставлю на коротком цевье. Для отгонки запашка использую скрутку из сухой чабры и анисового масла, спрятанную в мундштучке кормушки: аромат летит вниз подо льдом, будто дым лампады в крипте.
Живец — сонный ёрш, которого я держу в садке до сумерек, либо строчок свиной печени, подсушенный до состояния хамоновины. Печень окрашивает воду геминовой шлейкой, бурбот нюхает её даже сквозь сантиметры шуги.
Донки ставлю зигзагом, чтобы исключить снос оснасток течением. Грузило клиновидное, центр тяжести смещён вперёд, иначе ледяная крошка липнет к леске. Подсекание выполняю без резкого рывка: налим захватывает добычу пастью-воронкой, и при поспешности крючок разворачивается наружу.
После фиксации тяжёлой тупой отдачи перехватываю катушку ладонью и позволяю хищнику медленно разворачиваться в своём логове. Только когда кивок замирает, начинаю равномерно выкачивать. Костяные бивни хищника часто продавливают губу, поэтому угол выдерживаю не меньше 60 ° к плоскости льда. Вскрытие лунки багром — финальный аккорд: налим выскальзывает, как мокрая кандела под старым сводом пещеры.
Отрицательная плавучесть зимнего костюма не спасёт при рыхлой забереги, потому кнопку спасательного шнура держу на поясе. Лёд с первого взгляда кажется монолитным, а рябая седина под пухлой насыпью порой скрывает трещины-опахала. На каждый шаг прокалываю дорогу пешнёй, слушаю гул, словно камертон.
Когда термос захлопывает последний глоток таёжного иван-чая, над лунками протягивается сизая гало. Налим сверкает, будто караванский агат, его печень тает на сковороде, выбрасывая аммиачный шёпот. Ночная вахта под первым льдом снова оправдала себя.