Антон Владимирович
Утренний ледяной хрип тури обрывает короткий сон. Палаточный колышек похрустывает в мерзлой морене, горелка выплёвывает аромат керогаза. Я выхожу из укрытия, прикрываю глаза от слюдяного блока снега и начинаю фиксировать температуру воды в рукописный лог. Цифры важны: бриллиантовая форель торпедой рвёт струю лишь при отметке +4 °C, ниже она встаёт на дно и перестраивает обмен.
Маршрут над облаками
Тропа стартует у деревни Ламаюру и тянется вверх, к седлу Пхотонг-ла. На отметке 4300 м воздух разрежен, губы обветривает фён. Рыбацкий груз в рюкзаке распределён так, что гусиные перья нахлыстовых мушек лежат между слоями термопластика — иначе они ломаются, превращаясь в пыль. Гремит мочевой камень — аджит, местные пастухи так зовут сланец, рассыпающийся от шагов якобини. Я останавливаюсь у ручья с бирюзовой прожилкой: окись меди придаёт цвет, а высокая минерализация связывает кислород, сокращая эйфотическую зону. Хищник здесь реагирует на блесну лишь в полдень, когда ультрафиолет пробивает водяную призму.
Уловы ледниковых рек
Расставляю три спиннинга. Первый — «коротыш» 1,8 м с жёсткой вершинкой, который переносит внезапные рывки барбуса-махсира. Второй — складной телескоп из борофлюида: лёгкость, упругая инерция, приятное поскуливание фрикциона. Третий — нахлыстовый шест № 7, стык бронзирован графитом, авторская работа мастера из Ришикеша. Выбор мушек минималистичен: влажная «чёрная пирита» и сухая «шёлковая дунгма». «Пирита» имитирует личинку веснянки, когда вода мутнеет мельчайшим альбедо-шламом. «Дунгма» вспыхивает на поверхности, как фацетный алмаз, и провоцирует всплывающего голавля-хирокарпа. Спуск скоростной: колено сгибается, пятка цепляет гальку, но заброс обязателен без лишней амплитуды, иначе редкое давление воздуха рвёт петлю и сносит шнур ветром, словно ряпушку из пасти тюленя.
Первая поклёвка звучит не всплеском, а тихим щелчком — челюсть хищника смыкается, шнур едва вздрагивает. Форель-горума весом 1,1 кг выводится три минуты: она скользит, упирается чешуёй об обледенелые камни, пытается спрятаться под обратный «кивер» течения — зону с нижним обратным потоком. В садике уже мерцает стальной бок, а я заношу данные в журнал: длина, вес, аминокислотный запах слизистого слоя. Далее — филигранный филе-рез, шкура стягивается в тонкий хурум-чан, пригодный для последующей жарки на якском сале.
Скрытые охотничьи окна
Над верхней кромкой леса обитают чакр, монал и горный тетерев. Я использую бесшумный штуцер «Rigby-.375 Kurz» со стволами, покрытыми микрорельефом «шагрин» — корундация снижает блик. Дистанцию отмеряю дальномером «Лайка-2800.COM»: лазер пересекает туман, теряет 0,6 % энергии, но отражённый импульс считывается уверенно. Стрельба ведётся малокалиберным экспансивным патроном: ускорение 860 м/с, индекс разрушения ткани 12 % — мясо остаётся чистым, перо почти нетронуто.
Тетерев здесь питается семенами кобрезии и редкой саксаулины, поэтому его зоб даёт сладкий привкус мясу. Тушу подвешиваю на ветку серебристой берёзы, потоки воздуха холодят, десукрозируют ткань. На вечер оставляю кулинарную операцию «дампук-карачо»: мясо рубится со шкуркой, добавляется корень кардамона, соль из озера Самдунг, горсть ягеля. Казань зарывается в золу рододендрон, жар тлеет ровно два часа, после чего открывается пряный дурман, за которым переживается день.
Обратный спуск
Высота плавно отпускает: сок дотягивается до пальцев, шаг становится уверенным, лёгкие перестают свистеть. Рыба вьюжится в вяленом виде, перо тетерева завернуто в жесткую папирусную кормушки лежат чистыми узлами во флаконе с глицерином. Внизу ревёт Инда: серая лента кипит кварцевой мукой, в ней бежит меч-харон, редкий гигант длиной до метра. Я планирую вернуться за ним в сентябре, когда паводок спадает, оголяя валуны, похожие на спины выжженных мамонтов.
За последним перевалом я оборачиваюсь. Гималаи смотрят безмолвно, будто абрис древней карты, где каждая линия скрывает новую стаю махсира, новое окно для выстрела и новый гул ветра, способный вытравить любой лишний звук.