Антон Владимирович
Я выезжаю на реку, когда термометр останавливается возле минус пятнадцати. В такую пору налим выходит на кормёжку и держится на глинистых бровках, где глубина резко прыгает с трёх до шести метров. Ледобуром пробиваю серию лунок вдоль излома русла — шаг между ними держу ровно восемь метров, чтобы не распугать хищника шумом.
Детали снастей
Жерлицы собираю на амортизационном шнуре диаметром 0,28 мм: плетёнка менее промерзает, чем монка. Поводок — титановая струна длиной пятнадцать сантиметров, она не боится крутящегося налимьего зубастого гребня. Крючок единственный, № 1/0, с длинным цевьём: так живец дольше остаётся активным. Груз — каплевидная олива 18 г, чтобы снасть «проплавала» над донной ракушечницей, не зарываясь.
Живца беру «пескаря-дырчика» — молодь пескаря с характерными звуковыми всплесками жаберных крышек. Эти колебания налим различает латеральной линией при нулевой видимости. Насаживают за верхнюю губу, оставляя жабры свободными: хищник заглатывает добычу, начиная с головы.
Техника расстановки жерлиц
На каждой точке опускаю груз до дна, делаю подъём на ладонь — живец висит буквально в облаке мути. Две жерлицы выставляю возле коряжника, остальные — вдоль таликов, где течение образует «конверт» тёплой воды. Налим курсирует по этим коридорам, ориентируясь на запах.
Высверливаю запасную «ночную» лунку у палатки. Лёд в -20 скрипит, образуется талая шайба: вставляю в неё деревянный клин, чтобы не прихватило кромку. Сюда стягиваю пойманную рыбу, иначе стук хвостов отпугнёт стаю.
Чистый звон бубенчика на жерлице выдёргивает из дремоты. Подсекаю медленно, давая налиму развернуться. Чем резче рывок с поверхности, тем глубже крючок — его пищевод усеян кератиновыми шипами, поэтому форсировать нельзя.
Вываживание в темноте
Подсветку ставлю на инфракрасный режим, чтобы не слепить налима: у него фоточувствительная роговица. Леску протягиваю ладонью, гашу толчки пальцами. Когда рыба выходит в лунку, головешка серебрит ледяную «вату». Захват делаю багрилкой с двуногой «кистой» — крюк похож на медицинский лигатурный держатель, зацеп минимален. Так шкура остаётся целой, а мясо вдоль позвоночника не травмируется.
Сразу оглушаю налима ударом по темени: иначе он выскальзывает, совершая «шнуровку» хвостом. Печень аккуратно отделяю тут же — она богата скваленом, поэтому портится быстрее мышечной ткани.
Ветер вытянул дымку, забинтовал лунки инеем. Под занавес ночи фиксирую восьмой подъём. Каждая рыба полна чернильной икры: скоро подлёдный нерест. К утру собираю жерлицы, засыпаю лунки крошкой льда, чтобы не оставлять «волчьи ямы» для снегоходчиков.
На берегу подвешиваю добычу в продуваемую тень. Налим любит усыхать, сохраняя вкус: через пару часов мышцы упругают — идеальное сырьё для строганины. Ледяной шёлк кожи трещит под ножом, а душистое филе держит форму ломтиков.
Вечером у костра, под хруст колотых дров, раскрываю медно-рыжий термос. Горячий чай со смородиновым сухарём подчёркивает солоноватый, слегка трюфельный аромат налимьего мяса. Так заканчивается мой февральский промысел — без фонарной суеты, с тихим уважением к подледному царю северных рек.