Антон Владимирович
Ночной поезд из Бангкока выдыхает пар, словно гигантский сазан под веслом кхмерского охотника. Чиангмай встречает ароматом мокрого тика и звонким горном цикад. Я снимаю с плеча тубус с телескопическим спиннингом, захлопывая за собой эпоху приморских лагун: впереди северный анклав, где пагоды искрят сусальным золотом, а речной туман глушит эхо моторов.
Каменный дворец Ват Пхра Синг прячет ноги, будто старинный гаф. Я провожу ладонью по холодной чешуе рельефа и ощущаю то же самое медитативное электричество, что вспыхивает, когда леска первым касаньем знакомится с водой. Местные монахи улыбаются, видя багор на рюкзаке: в их трактовке созерцание не ограничивается количеством красных нитей на запястье.
Реки под дымкой
Река Пинг струится вдоль медовых садов. На заре поверхность имитирует тханатос — зеркальную гладь перед трепетом клёва. Я запускаю воблер-минноу под нависающим фикусом и сразу ощущаю подводный зуммер: хищная кампала, здесь её зовут пола-кханг. Разворот, свечка, вспышка ириды — и сердце отбивает дробь, знакомую каждому, кто живёт ритмом трофей-поиска.
Для этой воды я использую плетёнку PE 0.8 и флюорокарбон с порошковой пропиткой шунгита, уменьшающей трибоэлектрический шум. Тайский мастер Кун Пичи создает крючки из дамаска KR18, их жало напоминает наклонённый калачакр, останавливающий даже изворотливую штуку — сома пла-ра. В сумерках клюёт лэйди-фиш, она атакует поверхностный уокер так резко, будто отстаивает монастырскую десятину.
Храмы и ловушки
Каждый вечер я поднимаюсь к Дой Сутеп. Тишина двенадцати колоколов сочетается с запахом жареного таро и пороха: под склоном стоят сети-садао — ловушки, сплетённые из коры анчары, смола отпугивает крокодиловую змею, частого гостя отмелей. Старый егерь Луң Чай приказывает проверять петлю-танг только после сигнала птицы булбуль, чтобы зверь не закис под парамурой.
В джунглях северо-запада обитает сарни-мунтжак. Животное двигается, как вспышка магнезии. Я выбираю лук-та-лак: бамбуковую гибридную арбалетину с наконечником «хануман», выкованным по технике янтра-бори, где в микроскопических порах удерживается яд куроре, парализующий нервные синапсы без разрушения ткани. Трофей становится даром духам леса, монах забирает рога, я забираю опыт.
Лесная колыбель
Местные водоросли khai пахнут спелым арбузом и применяются рыбоводами как праймер для ферментации приманки «нам-пик». Их слизистая плёнка содержит хиломонад — редкий полисахарид, вызывающий гиперфлюктуацию пузырей, из-за чего прикормочная стена напоминает звездопад в миниатюре. Я провожу эксперимент: добавляю щепотку порошка в бойлы, получая сдвиг времени поклёвки к полуденному зениту.
На ночном базаре Варорос кузнецы отливают мачете «меенг-мум» из сляба метеоритного сидерита. Клинок держит заточку, словно картина Ланны хранит аромат инфернального ладана. Рядом старик продаёт бронзовые катушки-ламера от фирмы «Siam Gear». Их трещотка звучит, как охотничий горн. Удар рукояти по ладони — и я слышу эхо предстоящего выстрела сторожка.
Чиангмай заряжается, будто аккумулятор из латунных пластин. Храмы и реки объединяются синкопой тигрового барабана, ночной базар разгуливает, как гигантский сом под облаками фонарей. Я уезжаю вместе с утренним ветром, забирая запах карри-сафлора, лёгкое жужжание эхолота и уверенность, что охота за культурой способна быть такой же азартной, как выслеживание трофея.