Антон Владимирович
Первые вихри пороши приглушают звуки берега, и гладь льда лазурного оттенка прячет под собой мир, где время вязнет, будто в густой патоке. Я выдвигаюсь туда в зарю, когда пар над майнами стелется, а воздух хрустит.
Уверенность в пути формирует подготовка. Проверяю торосы пешней, шаг отмечаю маркерной верёвкой, держу дистанцию, чтобы исключить нагрузку на одну точку. В арсенале спасалки, шнур, жилет с капсульным газом, набор сухих перчаток.
Стоянка рыбы зимой
Зима сгущает слои воды, плотность поднимает термоклин, рыба ищет кисловатые ключи и скопления подводной фауны. Лучшие места — устья ручьёв, переходы бровок, затон, где ветошь камыша создаёт кормовой мусор. Эхолот рисует дуги хищника над рыхлым тиксотропным илом (гелевая масса, разжижающаяся при движении), а мормыш суетится в брешах донной губки.
В метель беру глубину семь-девять метров, в ясную тишь работаю мельче, ближе к залипшим травам. Лунки сверлю серией, образуя шахматную дорожку. Холод заставляет менять маршрут быстро, чтобы тепло не успело покинуть ладони.
Тонкости оснастки
Для окуня пользуюсь хлыстиком из графена с тортиком-кивком, чувствительным к удару граммового черта. Поклёвка передаётся лёгким подрагиванием, напоминающим вибрацию натянутой струны. Судоку предлагаю балансир длиной пять сантиметров, оттенок хамелеон с флуоресцентной полосой.
Леску беру монофильного типа диаметром 0,12–0,14. В мороз она не спиралирует, кристаллы воды сметаю пальцем, смазываю пастой на базе силикон-гликоля. Карабин убираю, узел «паломар» держит нагрузку, а дополнительный флюорокарбоновый лидкор гасит броски.
Живая кухня лунки
Подготовленный жмых конопли, размолотый в порошок, пропитываю рыбой минтай, добавляют дроблёную мормышовую личинку. Смесь храню в термосе, чтобы пар не испарялся. Комок размером с грецкий орех отправляется первым, следом опускаю кормушку-салазки, открываю шторку на дне, взметая ароматную пыль.
Через пять-семь минут планирую серию подъёмов-спусков, чередуя темп, играю на грани фрикций. Окунь любит удар снизу, судак предпочитает плавный штрих у дна. Густера подбирает падающий корм спиралью. Реакцию отслеживаю по эхолоту и по тыльной стороне ладони, где вибрация ощущается тоньше.
При вываживании держу катушку в пальцах, работаю ладонью в роли муфты. Лёд скрежещет об шнур, поэтому в районе кромки ввожу титановый каравес — вставка-трубка, обожжённая до пружинного оттенка. На морозе металл не липнет к коже, а рыба проходит свободно.
Дойдя до аванпоста шестого метра, судак выдаёт «шигацу» — резкий разворот, знакомый айхелогистам (полевым биоинженерам, изучающим реакцию рыб на звук). В этот момент фрикцион ставлю на минимальный дрейф, даю хищнику выдохнуть. Сигнал к подъёму — тяжёлое покачивание, похожее на шаг по насту.
Трофей проходит лунку, снегоходный шлем оленьей шерстью кажется ему укрытием, но рука режет воду клином, уводя голову рыбы на бок и выводя её на лёд. Мгновение — и серебро чешуи расцветает звоном сторожков.
Вернувшись на берег, раскрываю полевой журнал, фиксирую давление, фазу луны, гамма-индекс укусов ветра. Такая статистика формирует паттерны, по которым каждая поездка становится предсказуемой, почти как расписание электрички, а сердце снова колотится так, будто впервые.