Антон Владимирович
Первая талая вода пахнет мокрым камышом. Лёд ещё держится на северной кромке пруда, а у южной уже хлюпает расписанный солнцем край. Лезу в воду по колено: сапоги-болотники глотают глинистую кашу, но такое утро не терпит промедления. Карась высматривает нагретые пятна будто бы астроном в собственный телескоп — важно застать миг, когда серебристая галактика начнёт шевелиться.
Место и тишина
Прежде чем разложить снасти, вслушиваюсь. Карась боится низкого баса шагов по насту, поэтому ничего громче шёпота лезвия льда о кромку льда. Выбираю заводь, где протока вдавливается в тростник: туда стекает тёплый ручей и выращивает планктон. Здесь температура воды выше на пол-градуса — для чешуйчатого соня это как камин в гостиной. Валежный коряг под ногой придаёт устойчивость, а тень от него — маскировку.
Снасти без суеты
Беру удилище «хлыст» из углепластика, длина 2,7 м. Катушка — лёгкая инерционка «Барым-2», у неё плавный штопор сброса — леска выходит по принципу драг-колодца и не распугивает рыбу. Поводок 0,08 мм флюорокарбон: незаметен, но выдерживает тычок на пол-килограмма. Крючок №10, форма «ястребиный клюв», жало чуть вывернуто наружу — так карась сцепляется губой даже при нулевом подсечном усилии. Огрузка — одна дробинка 0,23 г над поводком: поплавок «гусиное перо» всплывает, как перископ. Подвешиваю мормышку-«чечевичку» с коричневым лаком: ранней весной рыба клюёт на темноватый тон, яркие пятна настораживают.
В прикормку кладу «чернобыль» — так рыбаки называют ферментированный жмых с перцем. Он даёт едва слышный аромат копчёной корки, карась реагирует на фенолы, а не на реузкую сладость. Добавляю пригоршню «гидропуля» — мелкие кусочки мотыля, загущённые рыбной желатиной: они вымываются постепенно и рисуют в воде багровое облачко.
Тепло в каждой мелочи
Холод кладёт руки на запястья, если зазеваться. Пользуюсь «базурой» — тонкой шерстяной манжетой, подогретой химическим грелком. В паху держу пакет с сухим мискантусом: трава сухая, но при сжатии выделяет пар, греет поясницу. Прижимной коврик под колени вырезан из «эндофлекса» (вспененный каучук высокой плотности) — мягкий и не тянет сырость.
Клёв начинается, когда солнце поднимается над ельником: воздух теплеет всего на один-два пункта, зато давление, как показывает мой анероид «Шаляпин-1904», падает с 752 до 748 мм. Карась выходит из барометрического ступора и берёт насадку, словно пробует винную ягоду.
Наблюдаю: поплавок медленно оседает, едва-едва дрожит. Подсечка двойным щелчком кисти — и первый горбатый самец уходит в подсак. Спина тёмная, брюхо светится перламутром. Кожа пахнет сырым металлом, значит, рыба зимовала без стрессов.
С пятого заброса попадается матовый, в обрезанном хвосте линяют чешуйки — это «шамо́т» (обр. от шамотного кирпича), знак, что карась тёрся о глинистое дно. Бережно отпускаю такого: природа рисует узоры, глина лишь помогает.
К полудню улов весит три кило. В садке — шестнадцать «блинов», два «подполя» (так называют экземпляры под девятьсот граммов). Уху варю прямо на берегу: в котелок иду черпаком, без соли, только тмин, лук-шалот и щепоть «дымаря» (сушёный тополиный лист). Бульон получается янтарным, густым, будто озёрный утренний туман.
Перед уходом собираетсяю окурки соседских охотников: природа отдала рыбу, я возвращаю чистый берег. Лёд трещит длинной скрипучей фразой за спиной, а в сапогах ещё плескается теплая вода — память о весеннем карасе, пойманном на границе льда и апрельской тишины.