Антон Владимирович
Я пятнадцать лет встречаю рассветы на устьях Печоры и Тайна. Смотреть, как крупная семга выстреливает из зеркала воды, — почти гипноз: кинжальная спина прорезает поверхностную плёнку, хвост хлестко бьёт, и рыба исчезает в глубине, словно затвор фотокамеры. Поднимаю катушку, пальцем чувствую хладный перебег шнура — и сразу представляю строение тела добычи. Костный панцирь чешуи утончается к брюху, над боковой линией серебро отдаёт синим, под линией играет лёгкий лиловый отлив. На хрящевой чешуе выступают гуманоидные гребни, напоминающие миниатюрные айсберги.
Внешний облик
Средний взрослый экземпляр у побережья Кольского полуострова тянет на 6–7 кг, длина — от локтя до середины бедра. В первый океанический сезон семга носит имя «граммач», весом около трёх килограммов, после двух зим в море вырастает в «майна», а трёхлетний патриарх называют «селан». Теменная кость формирует острый киль, у самцов к нересту вырастает крюк на нижней челюсти — «кильцап». Черепная коробка содержит сверхъёмкий лабиринт органа боковой линии, поэтому рыба улавливает колебания давления от весла или безыни (традиционного бича для сплава плотов) за сотни метров.
Ареал и миграции
Атлантический подвид держится сравнительно узкой шапкой: северные воды от реки Гудзон до Лебяжьей губы Белого моря. Летом стайные скопления сдавливаются ближе к побережью из-за подъёма термоклина. На карте моих треков это выглядит как вытянутая буква S: сперва рыба уходит вдоль норвежского шельфа, затем режет Баренцево море поперёк, выходя к дельтам Мезени и Печоры. Физиологическая причина — анадромная (восходящая) импульсия: ппресная вода инициирует в жаберном эпителии скачок натрий-калиевой АТФ-азы, и плазма уже приспособлена к низкой осмолярности. Старые поморы метко подметили момент перехода — «семга пьёт реку».
Рацион и повадки
В открытом море семга ведёт хищный образ жизни, перехватывая мойву, песчанку, а в водоворотах у ледяной кромки — древоточца-ксилофага бороздчатого эўфазиида (Euphausia vallentini). Подобный выбор объясняется высокой долей астаксантина: пигмент накапливается в мышцах и придаёт им лососёвый оттенок, на сленге рыбпрома — «кирпич». В реке рацион сменяется: главным топливом служит собственный жировой запас, а закусками становятся ручейник, подёнка, молодь гольца. Ротовой аппарат работает уже почти ритуально: у самцов нёбо затягивается роговым налётом, и ловить добычу становится затруднительно. Я замечал, что голодная рыба иногда глотает мелкие камешки — гастролиты, вероятно, так она стимулирует работу кишечника, подготавливаясь к длительному стоянию на ямах.
Для рыбака решающее время — пик приливного импульса. На 47-й минуте после смены фазы рыба начинает «дуть струю»: поднимается в толщу, слегка открывает жаберные крышки и словно зависает. Бросаю оранжево-чёрную мушку «Killdevil», веду под поверхностью, делаю паузу — и чувствую короткий толчок, схожий со включением электромотора. Крюк № 4/0 вонзается в хрящ губы, начинается рывок, где каждая секунда — спор между силой лески и колоссальной мышцей хвостового стебля.
Семга — спринтер с оксибутиратным приводом: гликоген расходуется за минуты, и когда рыба сдаётся, в мускулах уже бурлит лактат. Беру трофей, быстро выворачиваетсяаю жабры, окропляю мясо ледяной рассолиной — так снижаю pH и останавливаю автолиз. Через час на костре шкварчит толстый кусок, и красный сок медленно застывает янтарём.
Наблюдая подобные картины год за годом, я улавливаю простой вывод: в семге заключена северная энергия прибоя, и каждый успешный вываженный экземпляр — будто подпись под очередным договором между человеком и морем.