Антон Владимирович
Каждую весну, когда прозрачное солнце вытягивает ледяные иглы из проталин, я снова гонюсь за северной красавицей. Опыт минувших сезонов подсказывает, что зубастая реагирует на мелкие перемены среды быстрее любого другого хищника. Ниже — мой рабочий календарь, сложенный из полевых заметок и десятков выездов.
Март: лёд ломается
Последний лёд коварен: силён в центре, рыхлый вдоль камыша. Я ступаю только на участки, где цвет льда голубоватый и ровный. Глубина – два-четыре метра, подо мной медленно течёт низовая струя – тонкий придонный поток с температурой на градус выше окрестной воды. В такой зоне щука замирает в пассивном «стане» и стоит чуть выше дна. Лунки бурю шахматно, прикрываясь от солнца бурными щитками. Насадка — мелкая тюлька на двойнике, подвешенная на отводе в ладонь длиной. Балансир использую редко, зато ставлю «чебурашку» с виброхвостом, создающим заметное акустическое пламя. Поклёвка выглядит ленивый: кивок дрожит, затем клонится, будто его тянут ватой. В этот момент помогает приём «киневрит» — лёгкое вращение катушки без подсечки, металл вяжет пасть сам, и крючок сидит в губе уверенно.
После заката ледяной наст поскрипывает, предупреждая об уходе с акватории. На прощание обхожу лунки, проверяю живцов и фиксируют температуру ручным пирометром. Показания выше нуля сигнализируют о скором торосе, тогда удочки чистятся, остаются жерлицы, и поиск перемещается к ручьям, где талик (язычок открытой воды среди льда) притягивает малька.
Апрель: половодье и щука
Первая большая вода освобождает прибрежные заросли. Я забираюсь в картинки ольхи, где ручьи врезались в прошлогодний ил. По колено в воде, швыряю лёгкий джерк FlapJack 55, введя его зигзагами вдоль границы мутной струи. Щука охотится на контрасте: стоит в чистой линзе и бросается в мутный рукав, словно фехтовальщик раскрывает алебарду. Короткий рывок, стук в рукояти, и хищница раскрывает жабры. В апреле работаю только с флюорометановым поводком: тонкий, почти невидимый материал, но устойчив к зубам. Катушка — «трёхтысячник» с передаткой 5,2, шнур восьмижил, чтобы снизить парус. Подсачек держу раскрытым, ведь обрыв под ногами непредсказуем.
При уровне воды выше среднего на сцену выходит донный твич. Беру минноу с нейтральной плавучестью, делаю два коротких пинка, паузу до пяти секунд — и поклёвка следует чаще, чем при равномерной протяжке. Запах резины отпугивает крупную рыбу, поэтому приманку промывают в кофейном остатке, кофеин убирает лишний аромат и оставляет лёгкую горчинку. При контрольном взвешивании трофеи достигают восьми килограммов, а жир в полости отражает свет, будто ртуть.
Май: пресловутый жор
После нереста хищница ведёт себя нахраписто. На мелководье площадь охоты расширена до футбольного поля, трава ещё низкая, обзор идеален. Я выхожу на воду на тайменевском каяке — компактное судно с килем-килом, который не пугает рыбу. В ход идут колебалки массой десять граммов, окрашенные под пескаря. Забросы делаю веером, отсчитывая до касания дна, затем веду приманку по глиссаде: подъём кончика на двадцать градусов, сброс, короткий подбив. Щука атакует навстречу, бьёт в переднюю половину блесны. Крючки класса sickle прокалывают челюсть насквозь, и трофей едет в сачок без лишнихих манёвров.
На рассвете слышен шорох мелочи, будто сотни игл вышивают гладь. Этот звук служит лучшим эхолотом: поднимаю весло, прислушиваюсь и бросаю поверх бойкого пятна плавающий поппер. Всплеск, отпуск на метр, рывок, взрыв воды — и вот спина хищницы выписывает дугу. Майский жор длится недели две, после чего рыба уходит в коряжник, день к день снижая активность. Тогда включаются иные приёмы — медленный воблер-суспендер, пахучая «мышь» из оленьего меха, поводок из нихрома.
Весенний цикл завершается, когда на камыш ложатся пушистые семена ивняка. Я собираю снасти, просушиваю шнуры, затачиваю крючья до зеркального блеска. Спиннинг ждёт летних зорек, а в памяти живёт озноб мартовых метелей, гул апрельской воды и запах майского щучьего жора.