Антон Владимирович
Мое знакомство с усатым великаном началось четверть века назад на притоке Днепра, где ночной туман прячет плеск хвоста, а вода пахнет илом и медом раздавленных ракушек. Тогда первый удар свинца о дно прозвучал для меня как гонг, открывающий бой длиною в жизнь. С тех пор каждый выезд напоминает партию го: план выстраивается заранее, но партия заканчивается только после уверенного захвата камышового «дзёсеки» – места, где сом держится на грани течения.
Анатомия трофея
Сом – хищник, полагающийся на боковую линию сильнее, чем на зрение. Этим объясняется его тяга к вибрации, издаваемой квоком – деревянной ложкой с выпуклым «пяточком». Раз в десять ударов я меняю угол, создавая «чардаг» – двойной хлопок, напоминающий звуку всплывающих пузырьков метана. Подводный резонанс действует на чувствительные тельцеры — крошечные рецепторы, расположенные вдоль боковой линии. Услышав зов, рыба поднимается махом хвоста, оставляя позади шлейф мути – своего рода дымовую завесу для живцовой стаи.
Бока сома покрыты слизью с литицидами – веществами-консервантами, тормозящими развитие паразитов. Поэтому даже старый трофей излучает специфический аромат тёплого кирпича: запах глины, прогретой солнцем. Летом в прогонник (плавунь) заходит молодежь до десяти килограммов. Крупняк предпочитает дозор над ямами после грозы, когда атмосферное давление «опрокидывает» термоклин и поднимает к поверхности стерлядь, плотву, леща.
Почти невесомая оснастка
Груз свинцовая «олива» 120 г для средней реки оказывается излишней, если в ладони лежит шнур-плетенка диаметром 0,34 мм. Я работаю с «трансцендентом» – узлом, скопированным у морских спортсменов: двойная петля обжимается термоусадкой, образуя амортизирующую пружину. Крючок – офсет № 7/0 с антиржавинной пропиткой фторуглеродом. Под поводок 0,9 мм ставлю вертлюг-роллер «цугуми» – модель с кариализированными шарикоподшипниками, выдерживающими кручение при прямом вываживании. Топ-приманка – пластиковый «рачок-триптих» длиной ладони. Концевой сегмент в форме кисти лотоса создает низкочастотные завихрения, напоминающие шевеление ерша на дне.
Живца сажу на подводный поплавок-бутероль: пенополистироловая капсула внутри трубки из карбона удерживает малька в 30 см над дном. Движения получаются ленивыми, но непрерывными – сом реагирует на ритмичный силуэт быстрее, чем на вспышку цвета. В мутной воде подыгрываю донкой, постукивая «яйцом» – пустым латунным грузом с песком внутри. Звук напоминает чистку гребенки, и хищник разворачивается, будто почувствовав электрический импульс.
Тактика ночного высаживания
Поклевка ощущается как короткое «гулк» в руке, после чего нить провисает. Я отдаю шнур, пока он не натянется снова, затем резко фиксирую катушку. Разворот сома чувствуется через две-три секунды – он пытается уйти под корягу, увеличивая давление, словно трактор тянет плуг. В этот момент помогает «таргет-стоп» – мягкая вставка из кополимера длиной ладонь между плетенкой и флюром. Вставка гасит пики, и крючок сидит в углу пасти, а не «разрывает щеку».
На лодке держусь кильватерным способом – мотор под реверсом, нос к течению. Такая позиция дает возможность использовать поток как дополнительный амортизатор: рыба тянет вниз, лодка откатываетется назад. Береговая охота требует иной тактики: я поднимаю удилище под углом сорок пять градусов, заставляя шнур резать воду без лишнего «паруса». Сом теряет опору и поднимается выше, где давление меньше. Вздох, похожий на сиплый кашель, раздается, когда пасть касается воздуха. Финальный этап – багрение под жаберную крышку, после чего хищник временно замирает от гипоксии.
Часто трофей держит в желудке камни-гастролиты. Их удаляю сразу, чтобы мясо не отдавало тиной. Уху варю на сухих кореньях смородины – пряный дым забирает болотный акцент. Печень сома на шампурах напоминает телячью, но с морским послевкусием. Кожу снимаю лентой, оставив тонкий слой жира для копчения: он впитывает фитол (эфирное масло пихты) и даёт оттенок кедровой шишки.
Сом – загадка, решать которую интересно каждый сезон. В жару он ищет тень, осенью – мерцающую границу между холодной и тёплой водой, зимой прячется в донных колодцах, укутанный в ил, словно в одеяло. Я слушаю реку, как музыкант слушает партитуру, и каждый новый клёв напоминает репризу, открывающую следующий акт этой бесконечной симфонии.